Сергей Мелконян о спектакле «Доходное место»
МНЕ КАЖЕТСЯ, Я УВИДЕЛ В ОСТРОВСКОМ ТО, ЧЕГО МНОГИЕ НЕ ВИДЯТ. Я ХОЧУ ПОДЕЛИТЬСЯ ЭТИМ
В 1971 году я обратился к творчеству Островского, но только восемь лет спустя, когда мой театр стал профессиональным, я смог поставить спектакль «Доходное место». Островский выделил из множества болячек, проблем общества одну из основных — взяточничество.
Островский более сюрреалистичен, чем основоположники театрального сюрреализма, он более авангарден даже в таких своих традиционных пьесах, как «Доходное место». Я считаю его русским Гоцци. На первый взгляд в его пьесах все «как положено»: картины меняются, идет акт за актом. Но это большая несправедливость — ставить Островского как бытописателя, бытописание — это всего лишь внешняя форма. У Гоцци и Гольдони тоже бытовые сцены описаны. Но как! Вот за этой ширмой скрывается великий мастер — мастер масок, мастер лубочного представления. Островский — это русская скоморошья комедия дель арте.
Я во многих театрах видел Островского, но нигде не увидел великого русского комедиографа. Везде это был только бытописатель — сидим пьем чай. Моей задачей было попытаться так взорвать внутреннюю форму, чтобы актеры не имели границ игры. Моя цель — не меняя текста автора, сделать маски и добиться лубочного взрыва. Кто такая Кукушкина? Может, это не просто Фелисата Герасим-м-на, а типичная, сконцентрированная, узнаваемая маска тещи или свекрови. В «Доходном месте» Островский собрал все маски, которые проводит через свои пьесы — «Гроза», «Без вины виноватые», «Лес».
Конструкция спектакля на первый взгляд проста. Но только в финале я раскрываю смысл, когда все опускаются и затаскивают Жадова в свою лужу — все превращаются в свиней. Да, я знаю, что меня будут обвинять. Но что ж, пусть будет так. Если бы я на такой сцене закончил спектакль, это действительно было бы печально. Но в чем же выход, где он? Я отвечаю на этот вопрос: выход в вере. Его не может быть в водке и вине — в том, в чем сегодня Россия нашла выход. Россию спаивают, потому что пьяный народ не думает, где и как он живет, он не думает и о своих правах — ему море по колено. Трезвый же человек думает в первую очередь о своих правах, о своей свободе, о духе, о детях своих, о семье, о долге. Спаивать народ — значит иметь какую-то цель. Этому посвящена вся сцена в трактире. Белогубов спаивает своего начальника Юсова после удачной взятки — это только внешняя сюжетная канва. Там есть более сложное действо — Досужев и Жадов. В этой сцене — главное. Досужев Жадову говорит: «Я вижу, вы учились. И я учился. Но как жить, если над тобой же смеются, над твоим образованием смеются? Я решил: нечего сопротивляться. Тащи с него шубу». То есть грабь его.
С одной стороны — золоченые купола, с другой — непролазная грязь. Это ли не прекрасное поле деятельности для свиней? Но даже если купола уже надломлены, даже если крест подпилен и вот-вот все обвалится — надо веровать. И герои пьесы в конце концов обращаются к иконам на сцене.
«Доходное место» — тот редкий спектакль, который вызывал воинствующую реакцию. Это самый сложный спектакль нашего репертуара. Сыграть его актерам труднее, чем «Гамлета», который, как и «Франсуа Вийон», оторван от зала, поднят, замкнут. Играя Островского, актеры должны владеть более филигранной техникой, чтобы говорить на языке зрителя и выполнять совершенно сюрреалистическую, авангардную задачу по действию.
В новой постановке спектакль изменен очень во многом. Я раскрыл то, что когда-то скрывал, для того чтобы разрешили спектакль. Я убрал внешнюю извиняемость. Спектакль оголен. В нашей сценической редакции он назван «Взятки или благодарность». Как пойдет новый спектакль — не знаю. Мне очень было ценно мнение народного артиста СССР Андрея Попова, который, посмотрев его однажды, сказал: «Это начало возрождения русского театра».
С. Мелконян