Сергей Мелконян о спектакле "Гамлет"

«Моя задача — дать вам такое прочтение, которого вы не увидите, оставаясь один на один с текстом пьесы».

Все привыкли к тому, что фарс — это легкий жанр, что в нем не может быть философии. Но фарс, и тем более трагифарс, — это, пожалуй, самый драматичный жанр, самый тяжелый для постановки. Почему «Гамлет» — трагический фарс? По фабуле это трагическая история. А по тому, как Шекспир посмотрел на нее, — это фарс. Ни в одном произведении, ни в одной трагедии Шекспира нет призрака, нет такой ситуации, когда Шекспир как бы заставляет нас поверить в небылицу — в то, что Гамлет действует от той информации, которую дает ему призрак. Всю эту фабулу, может быть, подстроил римлянин Горацио. И наконец, ни в одной трагедии Шекспира, тем более хронике, нет клоунов-мо-гилыциков. Именно клоунов — в английском оригинале «clowns». Это дает право воспринимать всю ситуацию в «Гамлете» как фарс. Это усмешка великого Шекспира, это ирония над нами, над тем, что мы до сих пор пытаемся разгадать его ухмылку и делаем из Гамлета героя. А он — плотненький, с одышкой, старше тридцати лет. Эдуард Григорян, который играет у нас Гамлета, хотя и не соответствует этому портрету, но его индивидуальность и актерская выразительность придают особый эффект нашему Гамлету.
В принципе, вся наша жизнь — это фарс. Если подходить к жизни с юмором, то, конечно, вся фабула «Гамлета» — абсурд. Я думаю, «Гамлет» нам интересен с позиции «как?», а не с позиции «что?».
Сын узнает, что отец умер при каких-то непонятных обстоятельствах, и, естественно, приезжает домой с целью узнать правду. Случайно, с помощью неожиданно приехавшего друга, Гамлет видит призрак отца. А может, призрак — это переодетый актер? Может быть, Горацио смеется над Гамлетом, над отсталостью датчан? Не знаю. Я только знаю, что весь Эльсинор — это условия существования одной маленькой страсти. Вот эту страсть Шекспир взял и разложил полифонично на многочисленные переплетающиеся страсти. В «Гамлете» интересны страсть мести, страх Клавдия, похоть со страхом Гертруды, чистота Офелии, расчет Полония.
Сегодня приходить в зрительный зал и видеть на сцене «что написано, то и играем», — это абсурд. Вы можете сами прочитать «Гамлета» — может быть, ваша фантазия будет богаче любой плохо воплощен ной режиссерской идеи. Но моя задача — дать вам такое прочтение, которого вы не увидите, оставаясь один на один с текстом.
Почему я пришел к пластическому воплощению «Гамлета»? Потому что текст приходится сокращать — зритель не может находиться в театре пять часов. Но действие сократить нельзя. Значит, нужно переложить текст либо на вокал, либо на пластику. Пластика — выразительнее.
Для меня Офелия — это чистота, и она должна была умереть. Ее нельзя убить, она должна была сама покончить с собой, и именно в безумном состоянии. Вот что гениально у Шекспира.
Глубина философии Шекспира заключается не в том, что он выписал, как Гамлет мстит за отца. Философия заключается в том, что Гамлет сам порочен. Его порочность в том, что он не верит Офелии, вро­де бы любит ее, но не верит. Ибо если мы любим, мы должны верить. Значит, возни­кает сомнение в любви Гамлета к Офелии. Это единственная зацепка, единственная соломинка для Гамлета, которую он теряет. Я не могу ответить на вопрос, любит ли Гамлет Офелию. Не знаю. Может быть, так тоже любят? А любит ли Офелия Гамлета? Безусловно.

Я построил спектакль по принципу му­зыкального действия. У нас звучит Перголези, Бах, немного Гендель — в основном обработанная классика, потому что нельзя для «Гамлета» писать сегодняшнюю музыку.

«Гамлет» — это оторванная ретроспекция, это островок в нашем сознании, который всегда притягивает, как все старинное и прекрасное. Я попытался это красивое вывернуть и довести до абсурда и оставить неразрешенные вопросы зрителю. «Гамлет» сегодня надо играть, мне кажется, открытой страстью. Это означает — открытыми эмоциями, на открытой экспрессии.
Крысы в спектакле — это Эльсинор, это заброшенный грязный подвал, наполненный водой, который является обиталищем крыс. Ситуация в Эльсиноре — это ситуация с крысами, которые только и ждут, когда могут наброситься на жертву.
Главная крыса — Клавдий. И Гамлет тоже может превратиться в крысу В конце, когда идет драка с Лаэртом, Гамлет восклицает: «Я любил Офелию, как сорок тысяч братьев любить не могут!..» Что же это?.. У многих народов есть поговорки, суть которых сводится к одному: иди умри, приди — полюблю. То есть я смогу оценить тебя только лишь после смерти.
Гамлет должен был умереть, потому что он не мог стать крысой. Если бы Гамлет отомстил за отца и сел на престол — что такое этот Гамлет? Убийца. Такой же убийца, как и Клавдий.
Грех не исчезнет, если убить всех грешников, ибо мы все грешны. Тогда и мы все должны быть убиты. Но, убивая, ты сам становишься грешником — тогда кто-то другой тебя тоже может убить. Это принцип спектакля.
Сегодня «Гамлет» — это борьба не за власть, а за чистоту. Но есть ли вообще чистое что-то, где-то, у кого-то, как-то?..

Сергей Мелконян